Лысенковщина в биологии

Огромное большинство современных генетиков действительно отрицает наследование приобретенных*свойств. Поэтому вся эволюция представляется или как следствие простого комбинирования генов (таких ученых сейчас почти нет), или как результат естественного отбора случайных мутаций неопределенного характера, вызванных или внешними воздействиями или какими-то внутренними процессами. Возникновение приспособлений мыслится ими как следствие борьбы за существование и переживания наиболее приспособленного. В этом отношении они возвратились к чистому дарвинизму в его крайней форме — вейсманизму раннего периода. Эти два периода надо различать, так как в поздний период под давлением палеонтологических и других фактов Вейсман так усложнил свою теорию (введением принципа зародышевого отбора), что фактически признал наследование приобретенных свойств. Как было указано в § 17, именно поэтому Шмальгаузен не считает Вейсмана дарвинистом. Ввиду того, что терминам «дарвинизм» и даже «вейсманизм» придается разными авторами неодинаковый смысл, назовем селекционизмом взгляд, господствующий среди современных генетиков и заключающийся в том, что ведущим фактором эволюции признается естественный отбор неопределенных мутаций при полном отсутствии наследования приобретенных индивидуумом свойств. Верно ли это мнение? Я лично считаю, что совершенно неверно, и этим путем мы объяснить эволюцию не можем. В пользу наследования приобретенных свойств можно привести следующие категории фактов:
1) не отрицаемые никем так называемые длительные модификации;
2) параллелизм наследственной и ненаследственной изменчивости (так называемые генокопии);
3) функциональные структуры, закладывающиеся еще в эмбриональном возрасте;
4) огромное количество палеонтологических данных параллельного развития, противоречащих тесно связанному с селекционизмом принципу дивергенции;
5) несоответствие темпов эволюции с темпами размножения: наиболее быстро эволюция идет не там, где имеется наибольший материал для отбора, а большей частью там, где темпы размножения минимальны (млекопитающие, птицы и др.) и совершенно недостаточны для получения требуемого количества ненаправленных изменений.
Этот список далеко не полон, но можно указать и обширные категории фактов, которые не укладываются в рамки ни одной из двух современных теорий, оспаривающих право, на господство: селекцио-низм и то, -что обычно называют ламаркизмом, т.е. учение о непосредственном воздействии внешней среды и наследовании приобретенных свойств. Обеим этим теориям, которые можно объединить именем эктогенеза, противопоставляются теории, называемые эндогене-зом, автогенезом, ортогенезом, номогенезом и пр.
В пользу этих теорий, ведущих свое начало от самого Ламарка, от современника Дарвина Майверта (которому Дарвин посвятил много места в последних изданиях «Происхождение видов») и многих других, а в советской науке представленных палеонтологом Соболевым и покойным академиком Л.С. Бергом, можно привести следующие главнейшие категории фактов:
огромное количество фактов систематики, совершенно не укладывающихся в прокрустово ложе генеалогического дерева (см. Любищев, О форме естественной системы организмов. Пермский ун-т, 1923);
отсутствие обязательного соответствия между строением организма и средой: кроме соответствия строения органа или всего организма с требованиями среды имеет место как отставание, так и предварение (предварительное приспособление);
развитие органов далеко за пределы полезности, приводящее к вымиранию организмов;
чрезвычайные колебания степени тесноты приспособления к среде от выживания уродств до наличия изящнейших приспособлений, не имеющих значения (гипертелия);
огромное разнообразие на ранних этапах возникновения новых прогрессивных образований: кариокинез, кровеносная система, ко-пулятивные органы, скелетные образования; разнообразие не увеличивается, а уменьшается;
различие в изменчивости в древних и молодых геологических группах и т.д.;
извращение биогенетического закона (профетические фазы, ар-халлаксис Северцова и пр.), приводящее многих ученых к признанию, по крайней мере, двух принципиально различных методов эволюции, называемых геронтогенезом и педогенезом; в пользу признания разных способов эволюции говорят и отсутствие переходных форм между крупными подразделениями, заставляющими думать о возможности очень быстрых, конечно по геологическим масштабам, превращений наряду с медленными.
Очень многие факты подобного рода были известны и Дарвину, который вынужден был признать, что они его теорией не объясняются, но они остались необъясненными и после него, а кроме того, на4 копилось огромное количество новых фактов, требующих радикального пересмотра наших эволюционных представлений. Что по этому поводу говорят современные менделисты? Обычно то, что все это — косвенные доводы и что палеонтология, сравнительная анатомия и. систематика, как не экспериментальные науки, не имеют решающего голоса в вопросах эволюции, а так как в опытах мы имеем только мелкие мутации, то ими и следует объяснять всю эволюцию. Есть, конечно, и исключения. Например, известный французский ученый Пре-нан (член Коммунистической партии Франции и видный деятель Движения Сопротивления) признает хромосомную теорию наследственности, но указывает на ряд моментов, требующих реформы теории (в частности, указанный выше результат оплодотворения безъядерного яйца морского ежа спермиями морской лилии), и ищет выход из создавшегося противоречия. Что же касается наших лысенковцев, поддерживающих их философов и находящихся с ними в трогательном единении по данному вопросу многих их противников, то тут. расправа коротка: все эти взгляды объявляются противоречащими диалектическому материализму, идеалистическими, реакционными и рассмотрение их на этом основании считается вовсе ненужным. По отношению к номогенезу Л.С. Берга сходятся такие, казалось бы, антиподы, как один из лидеров современных менделистов Ю. Гексли (в своем сочинении «Эволюция» он считает возможным разделаться с Л.С. Бергом несколькими словами в примечании), все лысенковцы и их противники из редакции «Ботанического журнала»(1954), которые всех противников Дарвина (в том числе Коржинского и Л.С. Берга) относят к явным или скрытым реакционерам («Некоторые итоги дискуссии». 1954, с. 214).
Из этого видно, что между всеми этими лицами имеется большое сходство в отношении к Дарвину, несмотря на огромное различие в эрудиции, талантливости и добросовестности: они все — дарвинисты и стремятся законсервировать учение Дарвина, хотя понимают его они по-разному. Такой консерватизм — обычное явление даже для крупных ученых. В качестве яркого примера приведу воспоминания К.А. Тимирязева и Д.И. Менделеева. Блестящее открытие Менделеева — периодический закон вместе с новыми опытами Крукса и других ученых должны бы, казалось, настроить Менделеева благожелательно к гипотезе Проута и к идее о превращении элементов. Но Тимирязев пишет, что однажды после долгого спора между Менделеевым— с одной стороны и Тимирязевым и А. Г. Столетовым — с другой, Дмитрий Иванович, истощив все возражения, и голосом, перескакивающим на дискантовые ноты, что показывало, что он начинает горячиться, пустил такой аргумент: «Александр Григорьевич! Клементий Аркадьевич! Помилосердствуйте! Ведь вы же сознаете свою личность. Предоставьте же и Кобальту, и Никкелю сохранить свою личность». Тимирязев пишет, что они после этого перевели разговор на другую тему, так как, очевидно, для Дмитрия Ивановича это уже была «правда чувства». А вместе с тем Тимирязев указывает, что в 60-х годах на лекциях теоретической химии Менделеев относился сочувственно к теории Проута и как бы сожалел, что более точные цифры Стаса принуждают от нее отказаться.
Этот консерватизм свойствен в большей или меньшей степени всем решительно наукам, даже наиболее точным: вспомним непризнание Лобачевского Остроградским и Чебышевым, сопротивление известного математика Г. Пуанкаре теории множеств, непризнание теории относительности Майкельсоном. Правда, огромный прогресс математики и физики в XX веке свел консерватизм в точных науках как будто к минимуму.