Учение Лысенко не ясно
Приходится вспомнить слова, сказанные о Гегеле, что его понял только один ученик, да и тот неправильно понял. Но учение Гегеля, при всей его глубине, никто не назовет ясным: это, бесспорно, один из труднейших философов. Учение же Лысенко вовсе не ясно, ну а о глубине его поговорим в своем месте.
И дальше в тексте можно найти немало мест, из которых видно, как далеко отстоит Файф от наших лысенковцев. Вместе с тем ег$ высказывания явно противоречивы. В самом начале, на с. 11, в числе трех эпиграфов он приводит высказывание одного из лидеров современного неодарвинизма и морганизма Юлиана Гексли, где тот жалуется, что теория эволюции в наши дни в западных странах не заняла подобающего ей места в школьных программах, а на с. 21 и 22 высказываются такие противоречивые суждения: «Правда, менделисты — морганисты пользуются значительной поддержкой класса капиталистов, чьи интересы и чью точку зрения они отражают, и это обеспечивает им такое влияние на ход биологических исследований и преподавание биологии, которое отнюдь не соответствует их теоретическим достижениям». Но другой лидер морганистов, Дарлингтон, жалуется на недостаточное внимание, уделяемое менделизму — морганизму в английских университетах и на то, что биология в том виде, как ее охарактеризовал Дарлингтон, в настоящее время в Англии не преподается. Например, несмотря на то, что «довольно трудно назвать более выдающегося менделиста — морганиста, чем нынешний профессор генетики Кембриджского университета Р.А. Фишер, в этом университете его предмет не зачитывается даже как второстепенный для получения ученой степени».
Во-первых, как же так, с одной стороны, всячески поддерживают, с другой — затирают, а во-вторых, Файф, очевидно, не имеет никакого представления (или делает вид, что не понимает) о научной физиономии Р. Фишера. Верно, что некоторые работы Р. Фишера имеют прямое отношение к генетике, другие косвенное, верно также, что он резко выступал против Лысенко в период сессии ВАСХНИЛ 1948 года, но в основном он все-таки не генетик, а крупный математик, приобретший заслуженную репутацию в математической статистике: создание теории малых выборок и дисперсионного анализа, создавших новую эру в обработке полевых данных; ведь и разработана эта теория была в применении к полям знаменитой Ротамстэдской опытной станции. Что он читает сейчас на кафедре генетики, мне неизвестно, но мне хорошо известно, что, занимая до Кембриджа основанную Гальтоном кафедру евгеники в Лондонском университете, он раз в неделю читал специальный курс по дальнейшей разработке дисперсионного анализа, доступный для немногих высоко квалифицированных специалистов. Если он подобный же курс читает в Кембридже, то ясно, что он не считается обязательным ни для какого диплома. Но скажут, неужели я лучше знаю обстоятельства дела, чем Файф, англичанин? У меня был в руках сборник методических указаний Ротамстэдской опытной станции, где Фишер работал семь или девять лет. Всего было около 10 статей. Две или три были целиком проникнуты методикой Фишера, а на остальных не было заметно даже следа фишеровского влияния. Все объясняется тем, что усвоить дисперсионный анализ не так легко, и потому даже ближайшие товарищи Р. Фишера остались ему чужды. А тот, кому не претит лысенковский методический дух, тот, конечно, Фишера не сможет понять, даже общаясь с ним ежедневно.
На с. 67 Файф пишет: «По мнению менделистов — морганистов советским ученым — биологам и агрономам — было приказано поверить в мичуринское учение и соответственно изменить направление своей работы. Совершенно очевидно, что если бы это было правдой, мичуринское движение оказалась бы неспособным к дальнейшему развитию; напротив, оно бы застыло, превратилось в жесткую догму». Мы знаем, что оно действительно превратилось в жесткую догму, если не считать развития в сторону «нового учения о виде» Лысенко, которого не вытерпел даже верный спутник Лысенко по сессии ВАСХНИЛ Турбин.
Мы видим, таким образом, что наиболее ревностный защитник Лысенко из западноевропейских биологов — Файф не может полностью отделаться от менделизма, не понимает истинной обстановки и не может овладеть ясным пониманием мичуринского движения.
Вывод ясен: огромное большинство западноевропейских ученых принимает менделизм и полностью отрицает ламаркизм, в каком бы то ни было виде, в том числе и карикатуру на ламаркизм — лысенков-щину. Есть некоторое число принимающих менделизм и признающих серьезность ламаркистской аргументации, но не признающих лысен-ковщину. Есть совсем небольшая группа, симпатизирующая мичуринскому учению и потому склонная симпатизировать Лысенко и весьма критически относящаяся к менделизму — морганизму, отнюдь не отрицая полностью его значения. Стопроцентные лысенковцы из числа западноевропейских ученых мне неизвестны.
А нет ли таких ученых, которые сомневались бы и в менделизме, и в мичуринском учении, которые одновременно не верили бы и ни в то, и ни в другое? Если под словом «верить» понимать такую степень убежденности, которая исключает сомнение в абсолютной верности высказываний и которая принимает, что определенная система понятий достаточна для решений всей проблемы, то, конечно, ученые, понимающие всю огромность проблемы наследственности, принадлежат именно к этой категории. Хромосомная теория наследственности вместе с менделизмом, по справедливому замечанию академика Немчинова, вошла в золотой фонд биологии в том смысле, что всякая новая, теория наследственности должна будет ответить на вопросы, решаемые этой теорией, по крайней мере, столь же удовлетворительно, как и она. Но она — только первый шаг на пути точного изучения грандиозной проблемы наследственности, и между современной мен-делистской генетикой и будущей разница, по крайней мере, столь же велика, как между физикой Галилея и современной физикой. Но как Галилея не выкинешь из истории физики, так и Менделя не выкинешь из истории биологии.